— Сие от Дьявола, — зашептались одни.

— Не по-людски, — подхватили другие.

— Ведьма она, — заключили третьи.

— И нога у ней кривая, — поддержали все остальные.

И все затаились, ожидая, когда же ведьмовские наклонности возьмут над молодкой верх. Но проходила неделя, другая, а хибара на окраине не менялась — из неё не доносились потусторонние звуки, не слышались шабашные песни и из трубы по ночам никто на метле не вылетал. Всё успокоилось… Пока однажды сельский голова не обвинил её в смерти своего сына. Никто и слушать не стал слабых заверений ведьмы в том, что убиенный хотел над ней надругаться. Сама соблазнила очами своими бесстыжими да речами ласковыми, а когда расплатиться отказался — топором прирубала! Толпа превратилась в зверя. Её хижинку снесли, выколупывая из неё пытавшуюся скрыться от правосудия мерзавку. Огород вытоптали, козу задрал чей-то овчар, кур разобрали шустрые соседи, а девчонку поколотили, связали руки и оставили на стражников. А сами принялись устанавливать небольшой хлипкий помост, к которому всё село в упоении предстоящим мероприятием стаскивало хворост…

Я проснулась вся в липком поту, дрожа то ли от холода, то ли от охватившего ужаса. За стенкой на хозяйской кухне кто-то мирно похрапывал, громко причмокивая во сне губами. Страх и отчаяние свили тугой клубок в животе и змеями зашевелились внутри: мне не спастись. По щекам скользнули слёзы — те самые, которые так хотели увидеть озверевшие жители Приграничья, когда волокли меня к готовому кострищу… и не увидели, ещё больше зверея от их отсутствия.

На кровать бесшумно прыгнула Альбина, звериным чутьём почувствовавшая, что мне сейчас плохо. Её ободряющее мурлыканье заставило мои обстриженные месяц назад волосы если не встать дыбом, то хотя бы зашевелиться. Нечто сродни зловещему хрюканью и утробному рычанию проскальзывало в кошачьей песне.