— Жуй, только не вдавись, — милостиво разрешила Велета, с умилением наблюдающая за процессом поглощения бутерброда.

… Прошло три месяца с тех пор, как умер старик. Он так и не сумел вдолбить в свою подопечную главного: толпа — опасный зверь и никогда не стоит идти против неё, ибо нет силы, которая бы не согнулась пред ней и нет человека, которого бы она не сломала. Полоумный отшельник, под конец решивший всё-таки вернуться к нормальной жизни, так этого и не смог: он и его девчонка заняли пустующую лачугу на краю села, завели хозяйство, вскопали огород, но местные всё равно их чурались. Было что-то непривычное в этих людях — святом старце и байстрючке, десять с лишним лет живущих вместе. Его боялись. За непонятные слова, которые он обычно бормотал себе под нос, за вспышки пророчеств, иногда вылетавших с уст помимо его воли, за те годы, что он прожил вдали от людских поселений в полудиком, в полубесноватом состоянии. Говорят, такие люди познают не только волю Господа, но и бездну Ада…

Её презирали. За развратную мать, нагулявшую когда-то дочку, за вечно напуганный настороженный взгляд, за красоту, за недоступность… За тот год, что они с отшельником прожили в Приграничье, мало кто мог похвастаться тем, что хоть слышал звук её голоса. Хромоногая девчонка была диким зверьком, однажды исцарапавшим паренька, в шутку предложившего уединиться в придорожных кустах. Её обходили стороной, а некоторые особо впечатлительные старались скрутить в кармане кукиш, подозревая в ней ведьму.

Но вот наступил день, когда его не стало. Всё село затаило дыхание внимательно наблюдая за девчонкой. А она всё молчала. Молча натаскала из лесу сухих дров, устроив за домом импровизированную лежанку, молча вытащила из дома сухонькое тельце отшельника — отмытое и переодетое — положила на хворост, молча помолилась и запалила.