— Скоро твоей сестре рожать? — неожиданно для себя самой поинтересовалась я.

— В конце зимы, а что? — Вета задумчиво уставилась в дверь, следуя моему примеру.

— Она может… очень тяжело рожать, — я выругала саму себя за трусость, но ничего не могла с этим поделать: слишком свежими в памяти были воспоминания моей прошлой попытки вмешаться и открыть людям правду.

Вета недоумённо посмотрела на меня.

— С чего ты взяла?

— Ну…

— А вообще-то ты права. И старый Климент всё бубнит, что Веле нужно отдохнуть и вылежаться. Ему форма её пуза не нравится и положение ребёнка. И вообще она слишком много работает, всё старается сделать сама, показать, что сильная и со всем сможет справиться — только непонятно, кому она это всё доказывает. Я и так это всегда знала. И Лев знает, и Антоний, и даже граф…

Дверь скрипнула, в узенькую щель просочилась Дева, воровато оглядываясь по сторонам. Мы вперились в неё нетерпеливыми взглядами двух гадюк, поджидающих на тропинке нерасторопного путника. Девчонка смущённо замялась на пороге.

— Ну, принесла? — нетерпеливо начала Вета.

Дева утвердительно кивнула, от чего моё сердце подпрыгнула до потолка и сделало сальто. Замечательно! — хоть раз по-божески поем. Большой ломоть ржаного хлеба перекочевал из рукава немой и прямиком отправился ко мне в трясущиеся ручонки. Тут же Велета из-за пазухи достала кусок кровянки и пришлёпнула хлеб сверху. Мы разработали этот коварный план час назад, когда я с изумлением отметила, что мой желудок недовольно урчит при мысли о бульоне. Мои органы пищеварения требовали чего-нибудь серьёзней водички с запахом курятины и Вета, сжалившись, решила раздобыть мне колбасы. На глаза нам попалась Дева, изъявившая готовность помочь, чем мы бессовестно и воспользовались, заставив уворовать мне хлеб (очень сложная миссия, если учесть, что хлеб всегда находился перед носом разгневанной сегодня бабы Хвени).