Время от времени забегала сдобная толстушка — главная повариха баба Хвеня — неопределённого возраста и характера: иногда она была просто сахарным леденцом, который так и просился в рот, иногда ледяной сосулькой, а иногда отравленным печатным пряником. Характер её менялся подобно ветру. Однажды она назвала меня ласточкой и нежно погладила горячую голову, посочувствовала мне и удалилась, а спустя полчаса чуть не выбила дверь ногой, грязно выругалась, увидела меня и тут же заклеймила дармоедкой, лентяйкой и почему-то косорукой крокодилой. Отдельного внимания заслуживала огромная кошка-альбинос, напугавшая меня в первый вечер, когда я пришла в себя. Эта зверюга была вовсе не кошкой. Насколько я поняла, она жила здесь с основания "Призрачной" и, возможно, являлась её сторожем — особой разновидностью призраков, призванных оберегать замки. Во всяком случае упоминания о ней имелись в самых первых летописных свитках. Альбина обожала поспать, поточить когти и пораздражать меня своим мурлыканьем. Почему-то именно мою персону она избрала объектом своей пылающей страсти, денно и нощно оберегая мой покой (и добивая мои нервы), лёжа у камина. Ещё мелькали две служанки Минора и ВерСника — сенные девки, призванные обслуживать внутренние покои, но жили они в соседнем селе и в замке появлялись лишь по воскресеньям. С ними я никогда не заговаривала — уж больно неприступно выглядели вздёрнутые носы, накрохмаленые переднички и метёлочки для пыли в наманикюреных ручках. Их вообще мало кто любил, двух задавак и недотрог. Всех остальных я не знала — только слышала звуки их голосов, когда прислуга собиралась на кухне во время обеда или ужина.

Целый месяц я валялась в кровати, стоически снося издевательства лекаря и Велы, когда те сговорившись пичкали меня всякой гадостью, отгороженная от всего мира дубовой дверью. Иногда я ловила себя на том, что находясь в полном одиночестве и тишине — особенно в бессонные ночи — я начинала разговаривать сама с собой или спящей Альбиной.